Иметь или быть. Критика капитализма

Критика капитализма;

Вернемся на мгновение к Аристо­телю. Возможно, читатель помнит, что великий эллин противопоставлял экономике хрематистику. Экономика — естественная хо­зяйственная деятельность, направленная на удовлетворе­ние потребностей человека. Хрематистика — стремление к безграничному обогащению, хозяйственная деятельность не ради потребления, а ради накопления богатства. Мы ви­дели, какие превращения в дальнейшем претерпела эта идея со времен Аристотеля.

Она представляет собой естественную основу всякой критики капитализма, ибо с такой точки зрения капита­лизм — это сплошная хрематистика. Идеалом для Сисмон­ди является не полунатуральное рабовладельческое хозяй­ство, а патриархальное хозяйство независимых фермеров и ремесленников, воплощением хрематистики — не афин­ские торговцы и ростовщики, а английские фабриканты, купцы и банкиры, чьи нравы уже захватывают его род­ную Женеву и близкую его сердцу Францию.

Критика капитализма со стороны Сисмонди была мел­кобуржуазной. Это не следует понимать примитивно. Едва ли лавочник или кустарь представлялись Сисмонди венцом творения. Но он не знал другого класса, с которым мог бы связать свои надежды на лучшее будущее человечества. Сисмонди видел бедствия промышленного пролетариата и немало писал о его тяжелом положении, но он совершенно не понимал его исторической роли. Сисмонди выступил в эпоху, когда формировались идеи утопического и мелко­буржуазного социализма. Сам он ни в коей мере не был социалистом и не менее отрицательно, чем Рикардо, отно­сился к утопиям Оуэна и др. Но сама эпоха придала сисмондистской критике капитализма, вопреки его желанию, социалистический характер. Сисмонди оказался родона­чальником мелкобуржуазного социализма, прежде всего во Франции, но в известной мере и в Англии. Маркс и Энгельс отметили это уже в 1848 г., в «Манифесте Коммунистиче­ской партии».

Сисмонди ненавидел органически присущий капита­лизму культ денег. Когда мадам де Сталь собиралась ехать в Соединенные Штаты (эта поездка не состоялась), он с негодованием писал, что в этой стране все расценивается только на деньги, и цитировал в письме статью из американской газеты, где речь шла только о богатстве дочери Неккера и ни слова не говорилось о ее таланте, уме и ли­тературных заслугах. Но не такими эмоциями замечатель­на критика капитализма, данная Сисмонди. Будучи круп­ным экономистом и социологом, он сумел очень выпукло показать многие действительно важнейшие противоречия и пороки капитализма.

Сисмонди поставил в центр своей теории проблему рынков, реализации и кризисов и тесно связал ее с разви­тием классовой структуры буржуазного общества, с тен­денцией к превращению масс трудящихся в пролетариев. Тем самым он попал в самую точку, ухватил противоречие, которое исторически развивалось, которое из небольшой болячки во времена Сисмонди превратилось затем в опас­ный недуг. Не будет преувеличением сказать, что проблеме экономических кризисов посвящены тысячи, может быть, десятки тысяч работ в литературе по политической эконо­мии. Труды Сисмонди не затерялись в этой массе. Конеч­но, Сисмонди не разрешил проблему кризисов. Но уже тем, что он ее поставил (в 1819 г.!), он сделал большой шаг вперед по сравнению со своими современниками. Оценивая вклад Сисмонди в науку, В. И. Ленин писал в названной выше работе: «Исторические заслуги судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно со своими предшественниками»[174].

Для Рикардо и его последователей экономический про­цесс был бесконечной серией состояний равновесия, а пере­ход от одного состояния равновесия к другому совершался гладко, путем автоматического «приспособления». Их ин­тересовали именно эти состояния равновесия, а переходы они в сущности игнорировали. Сисмонди же заявил, что эти переходы представляют собой не гладкое приспособле­ние, а острейшие кризисы, механизм которых как раз и важен для науки.

Модель капитализма у Сисмонди заключается, грубо говоря, в следующем. Поскольку движущей силой и целью производства является прибыль, капиталисты стремятся выжать возможно больше прибыли из своих рабочих. Вследствие естественных законов размножения (Сисмонди в основном следовал Мальтусу) предложение труда хро­нически превышает спрос, что позволяет капиталистам удерживать зарплату на голодном уровне. Чтобы прожить, рабочие вынуждены работать, как отмечал Сисмонди, 12— 14 часов в сутки. Покупательная способность этих проле­тариев крайне низка и ограничивается небольшими коли­чествами предметов первой необходимости. Между тем их труд способен производить все больше и больше товаров. Внедрение машин лишь усиливает диспропорцию: они повышают производительность труда и одновременно вытес­няют рабочих. В результате неизбежно получается, что все больше общественного труда занято производством предме­тов роскоши богатых. Но спрос последних на предметы роскоши ограничен и неустойчив. Отсюда почти без про­межуточных звеньев в логике Сисмонди выводит неизбеж­ность кризисов перепроизводства.

Отсюда же вытекают и рецепты, которые дает Сисмон­ди. Общество, в котором существует более или менее «чи­стый» капитализм и преобладают два класса — капитали­сты и наемные рабочие, обречено на жестокие кризисы. Спасения Сисмонди ищет, подобно Мальтусу, в «третьих лицах» — промежуточных классах и слоях. Только для Сисмонди, в отличие от Мальтуса, это прежде всего мел­кие товаропроизводители — крестьяне, кустари, ремеслен­ники. Кроме того, Сисмонди полагал, что развитие капиталистического производства невозможно без обширного внешнего рынка, который он трактовал односторонне: как сбыт товаров более развитых стран в менее развитые. Наличием внешних рынков объяснял он тот факт, что Англия еще не задохнулась под бременем своего богат­ства.

Сисмонди требовал широкого вмешательства государ­ства в хозяйственную жизнь. Только с помощью государ­ства надеялся он утвердить в экономической жизни те ес­тественные и здоровые нормы, которые стихийный процесс развития неудержимо подрывал. Сисмонди предлагал ряд мер, в то время казавшихся опасно социалистическими, но теперь вполне приемлемых для капиталистов: социальное страхование и обеспечение для рабочих, участие рабочих в прибылях предприятий и т. п. Эти разделы книги Сисмонди любопытны с современной точки зрения.

Но в основном Сисмонди смотрел не вперед, а назад. Спасения от бед капитализма он искал в искусственном сохранении старых порядков, в недопущении концентра­ции богатства в руках немногих лиц. Он совершенно не видел, что в его время эти попытки остановить развитие
капитализма были бессмысленны и нелепы. Сисмонди, ко­нечно, не хотел возвращения к средним векам, к феода­лизму. Но он желал, чтобы бесчеловечное шествие капита­лизма было остановлено путем насаждения общественных институтов, которые под видом нового вернули бы «добрые
старые времена». Чтобы создать рабочим обеспеченность,
он предлагал ввести систему, напоминающую старые ре­месленные цехи. Он хотел бы возродить в Англии мелкую земельную собственность. Этот экономический романтизм был утопическим и по сути реакционным, так как он отри­цал прогрессивное существо развития капитализма и чер­пал свое вдохновение не в будущем, а в прошлом.

eot_tomsk

Виртуальный дискуссионный клуб «Суть времени» — Томск

Критика капитализма

Критика капитализма в России долгое время казалась смехотворной. Всем было понятно, что капитализм – это светлое будущее, панацея от всех бед. Очевидность преимуществ капитализма настолько «висела» над сознанием постсоветского гражданина, и настолько всё советское навернулось, что постсоветскому гражданину казалось страшным смотреть в ту сторону и уж тем более критиковать капитализм: «Ну, да, да, империализм у нас загнивающий, ха-ха-ха. Да, да, да, капитализм сейчас падёт.»

Читать еще:  Хирон в деве у женщины. Хирон - планета-кентавр (новый взгляд на старое)

Всё это было до 2008 года. А потом об этом заговорил весь мир, кроме России.

Опыт критики капитализма в России — коммунистический. А внутри коммунизма существовала цензура на огромное количество сущностных вещей, связанных с нашим реальным советским укладом, с коммунизмом как таковым, это всё было запрещено обсуждать. И самое страшное, что гнать любую диссидентскую «пургу» на советскую систему было разрешено, а вот искать внутри неё эти жемчужины, подвергать её интеллектуальному переосмыслению, было запрещено. Так странно была устроена сама советская система.

Но давайте посмотрим, как критику капитализма осуществляли люди огромного масштаба, существовавшие на Западе. Как это делали безусловные корифеи, не имеющие отношения ни к Институту марксизма-ленинизма, ни к ВПШ, ни к ЦК КПСС. Я далеко не во всем согласен с Эрихом Фроммом, и не хочу, чтобы его книги стали новой Библией, но всё же посмотрим, как это делают не советские начётчики из Высшей партийной школы, а люди мирового класса.

Эрих Фромм. Иметь или быть

Фромм говорит, что капитализм основан на том, чтобы разбудить алчность, себялюбие, конкуренцию всех против всех. И он тут не первый. Об этом говорил и Гоббс и Адам Смит. Давно говорилось, что если разбудить алчность и низменные чувства в каждой человеческой особи, которая начнёт воевать с другими, то в целом человеческое сообщество начнёт огромными темпами развиваться. И что единственное, на что мы можем опираться в развитии, – это на низменное в человеке, на его алчность, себялюбие, на его человеческую природу.

Фромм говорит, что опора на такую природу, которая далеко не является природой вообще, приводит к отчуждению. Потому что формируется общество, в котором хотят «иметь», «обладать», но не «быть».

Фромм разбирает не то, больше или меньше в этом обществе будут кушать. Фромм смотрит в корень и бьёт в самую больную точку: «Потребление – это одна из форм обладания и, возможно, в современных развитых капиталистических обществах наиболее важная. Потреблению присущи противоречивые свойства. С одной стороны, оно ослабляет ощущение тревоги и беспокойства«. Человек понимает, что он смертен, что он один (а ведь его сделали индивидуалистом!) абсолютно беззащитен перед роком. Он начинает тревожиться и беспокоиться, и тогда ему, в виде наркотика, предлагают потребление. Оно ослабляет ощущение тревоги и беспокойства. Иди в магазин, покупай всё больше, и ты временно успокоишься, ты защитишь своё «Я» скорлупою этих вещей. Ты потрогаешь их, они тебе понравятся, и ты забудешь о том, что ты смертен, что ты одинок, что, по большому счёту, ты несчастен.

Все эти супермаркеты, вся эта беспрерывная жизнь в «шопингах» нужна для того, чтобы заглушить внутреннее экзистенциальное беспокойство, говорит Фромм. А все эти показы по телевидению бандитов и каннибалов, нужны для того, чтобы разбудить страх и, чтобы потребитель, который начнёт беспокоиться еще больше, побежал снова потреблять. Фильмы ужасов, вся эта культура агрессии нужны для того, чтобы загнать человека в «шопинг».

«Современные потребители могут определять себя так: я есть то, чем я обладаю и что я потребляю».

Дальше он спрашивает простую вещь: а к чему это приводит? «Людям присущи две тенденции», пишет Фромм. «Одна из них – «иметь», «обладать»», т.е. бегать по «шопингам» и грызться друг с другом, «черпает силу в биологическом факторе стремления к самосохранению.» И это очень большая сила, на которую можно опереться. Это вся та звериная толща, инстинкты, которые спят, но никуда не исчезли. Это всё то, что существует в человеке дочеловеческого, природного. Самосохранение, вот эта грызня, джунгли, «война всех против всех».

«Вторая тенденция – «быть», жертвовать собой», говорит Фромм, «обретает силу в специфических условиях человеческого существования и внутренне присущей человеку потребности в преодоления одиночества посредством объединения с другими.

Те культуры, которые поощряют жажду наживы, а значит, обладание, опираются на одни потенции человека. Те же, которые благоприятствуют бытию и единению, опираются на другие потенции в том же человеке». И не надо говорить, что этих других в нет. Не надо говорить, что можно опираться только на те, которые нужны культурам, поощряющим жажду наживы. Пусть и ради развития.

«Нет ничего удивительного в том, что стремление человека к самоотдаче и самопожертвованию проявляется столь часто и с такой силой, если учесть условия существования человеческого рода. Удивительно скорее то, что эта потребность может с такой силой подавляться, что проявления эгоизма в капиталистическом обществе становятся правилом, а проявления солидарности – исключением. Вместе с тем, как это ни парадоксально, именно этот феномен вызван потребностью в единении. Общество, принципами которого является стяжательство, прибыль и собственность, порождает социальный характер, ориентированный на обладание, и как только этот доминирующий тип характера утверждается в обществе, никто не хочет быть аутсайдером, отверженным; чтобы избежать этого риска, каждый старается приспособиться к большинству, хотя единственное, что у него есть общего с этим большинством, – это их взаимный антагонизм».

А дальше Фромм идёт до конца: «В католической теологии такое состояние существования, в полном разъединении и отчуждении, не преодолеваемом и в любви, (а Фромм подробно объясняет, почему в таком состоянии подлинной любви быть не может, и она подменяется сексом, и почему нужны все эти сексуальные революции) определяется, как «ад». Фромм ставит знак тождества между адом социальным и метафизическим, и этим состоянием всеобщего разделения, не преодолеваемого и в любви.

А дальше он обращает внимание на ту сторону Маркса, которую не то чтобы запрещено было обсуждать в советское время, а просто категорически не хотели обсуждать. Об эксплуатации говорили, об отчуждении – нет. Фромм пишет: «Труд, по Марксу, символизирует человеческую деятельность, а человеческая деятельность для Маркса – это жизнь. Напротив, капитал, с точки зрения Маркса, – это накопленное прошлое и, в конечном счёте, мёртвое. Нельзя полностью понять, какой эмоциональный заряд имела для Маркса борьба между трудом и капиталом, если не принять во внимание, что для него это была борьба между жизнью и смертью, борьба настоящего с прошлым, борьба людей и вещей, борьба бытия и обладания».

Видите, какой выстраивает ряд Фромм вместе с Марксом? «Для Маркса вопрос стоял так: кто должен править кем? Должно ли живое властвовать над мёртвым или мёртвое над живым? Социализм для него олицетворял общество, в котором живое одерживает победу над мёртвым, то есть метафизическую победу».

Утрата единства человечества

А вот теперь хотелось бы обсудить – куда ведёт эта дорога, которую мы наметили, когда сказали о том, что капитализм сегодня постепенно выстраивает Большой Юг, Большой Запад, Большой Восток. Это стратегия, но не конечная цель. Что по другую сторону этой конечной цели?

Читать еще:  Точное соединение мужской венеры и женского солнца. Аспекты солнца

Поскольку род человеческий (для Маркса) отчуждает в капитализме свою сущность от себя, то потеряв сущность, он потеряет единство. И в этой потере единства рано или поздно придёт к идее многоэтажного человечества – что и будет представлять собой новую и гораздо более тонкую разновидность фашизма. Это рано или поздно востребует гностическую метафизику, в которой есть «пневматики», то есть высшие люди, живущие духом, творчеством, интеллектом; «психики», живущие только эмоциями; и «хилики», живущие только телом, жратвой и всем остальным.

И это желание раскачать потребление приводит к формированию огромного количества обездушенных человеческих потребителей-скотов, над которыми начнут надстраиваться другие иерархии. Не иерархии суперпотребления, а иерархии, отрывающие самих себя и их носителей – от нижних этажей здания человечества. После этого человечество как единое целое перестаёт существовать и тогда гуманизма уже не будет в том виде, к какому мы привыкли. Никто ведь не скажет директору совхоза, почему он не должен сократить поголовье кур, если это полезно для совхоза. Почему нельзя сократить любым способом количество «хиликов», если они не нужны, если они не одно с тобой человечество? Они фундаментально, антропологически, метафизически другие.

Советская жемчужина

Что противостояло этому и в чём тут ценность советского опыта?

Под номером один идёт советский опыт индустриального и даже постиндустриального коллективизма. Если он был – значит, можно развиваться без атомизации, без превращения коллективистской солидарной сферы в индивидуалистический материал. Без этой грызни вокруг «иметь», без этого разбуженного алчного состояния. Это огромного значения опыт. И мы не имеем права не осмысливать этот опыт. Мне всё время говорят: «Что делать?» Осмысливать надо. Не можете книги писать – собирайте материал. Статьи пишите, выявляйте отдельные аспекты. Не можете писать – учитесь. Учите других.

Поймите масштаб этой проблемы. До сих пор говорилось, что двигаться можно только за счёт Адама Смита и Гоббса. За счёт того, что разбужена алчность, а её не разбудишь, пока не будет индивидуумов. А тогда ты отчуждаешь человеческую сущность от человечества, ты омертвляешь всё, и рождается эта неподвижная иерархия. Но если можно развиваться по-другому, зачем развиваться так?! Тем более что так уже развиваться нельзя.

Вторая часть – это «новый человек», «новый гуманизм» и «история как сверхценность». Говорил и буду говорить, что нет экономики как таковой, нет социологии как таковой. Есть социологии и экономики, опирающиеся на человека как константу, и социологии и экономики, опирающиеся на человека как процесс. Если вы можете человека поднять, то с этим поднятым человеком вы сделаете другую экономику. А, создав другую, вы его ещё больше поднимете, потому что не природа человека неизменна, а есть две природы. И опираются они на одну, а вторую игнорируют. А опереться-то на неё можно, она есть и её надо изучать – эту вторую природу солидаризма, коллективизма. Ее надо изучать и надо показывать, как её использовать и как её актуализировать.

Третья проблема – это альтернативный образ жизни, основанный на других краеугольных представлениях о том, что хорошо и что плохо. Я лично считаю (никому не берусь это навязывать), что если тряпок меньше, а возможностей духовного роста больше, то это прекрасно. Что если квартиры скромные, но есть прекрасные Дворцы культуры и замечательная инфраструктура общественного транспорта, то не обязательно сидеть в «Бентли». Что смысл жизни вообще не в том, чтобы оградить себя стеной из вещей, а в том, чтобы испытывать счастье от восхождения вместе с другими к каким-то невероятным, новым перспективам, которые ты успеваешь открыть в течение жизни.

И, наконец, последнее — если один корень, который мы выявили сейчас, гностический, то нам нужен другой. И ясно, что он хилиастический. Ясно, что коммунизм уходит глубочайшими корнями в хилиастические мечтания о тысячелетнем царстве человечества, о жизни в справедливости и солидарности, о Царстве Божьем на земле. Надо изучать эти корни. Это единство, которое было прервано, со всеми его обертонами. А в эти обертона входит богостроительство, которое говорило, что человек сам станет богом. Входит наука, которая говорит о том, что формы в их развитии борются с Тьмой как энтропийным принципом. Или экстрапия борется с энтропией.

У нас есть огромное богатство. И новый социальный субъект надо формировать вокруг этого советского наследства, понятого по-новому. Ибо те, кто говорят вам сегодня, что плановая экономика или директивное планирование в прошлом, – просто лгут. Те, кто говорят, что в коллективистских цепочках общество не может развиваться, – лгут. Те, кто говорят, что человеческая природа неизменна, – лгут.

Рано или поздно вокруг этого надо развивать структуры и организационное начало. Пусть сформируется этот новый социальный субъект раньше, чем упадёт всё остальное.

На основе передачи С. Кургиняна «Суть времени — 5»
Виртуальный дискуссионный клуб «Суть времени» — Томск.

Капитализм и потребление

Критика капитализма сегодня становится привычной. Скорее даже наоборот, признание того, что капитализм хорош, кажется странным. Кризис превратился из чего-то экзотического и апокалипсического в привычную форму существования – совершенно по Марксу. Поэтому прежние восторги бывших советских людей по поводу того, что капитализм дает 200 видов колбасы в магазине сменяются пониманием того, что эти 200 видов колбасы обходятся очень дорого. Слишком дорого. Фантастически дорого, и причем не только в деньгах. Люди чувствуют, что капитализм лишает их чего-то очень важного, того, лишившись которого они перестанут быть людьми.

Это чувство дает основание для критики современной модели. Не будем касаться критики политэкономической. Утверждать, насколько Маркс был прав и насколько ошибались все его противники означает очень долгую и специфическую дискуссию, которая и так ведется в блогосфере. В любом случае, переход к политэкономическому рассмотрению требует определенной подготовки и умению использовать определенный аналитический аппарат. В этом случае пресловутое «неясное понимание» уступает место аналитическому. В случае же «неясного понимания» речь идет об этическом восприятии капитализма, об его критике с этических позиций.

Наиболее распространенным аспектом этической критики капитализма в современном обществе (особенно «среди левых интеллектуалов») является так называемое «общество потребления». В прошлом основой критики капитализма считали нищеты народных масс, однако сейчас эта нищета менее выражена, особенно в мегаполисах, и не дает о себе знать. Сверхпотребление же, в отличии от политэкономических особенностей капитализма, видится прекрасно «невооруженным взглядом» и представляет отличную мишень для критики. Действительно, если та же классовая структура общества кажется то ли односторонней, то ли устаревшей, то массовая потребительская гонка всегда на виду. Очередь за новыми Айфонами по своему маразму мало что может превзойти.

Поэтому пытаясь рассмотреть, что же является причиной этического неприятия капитализма, многие выбирают именно этот путь. Дескать, капитализм заставляет человека рваться нам работе ради того, чтобы он обрел еще один предмет потребления. Не забывают и про рекламу, которая реально надоела большинству людей более чем полностью. Кажется, что мир без рекламы и без бесконечной потребительской гонки будет намного чище (в том числе и сточки зрения экологии) и счастливее. Разве не является идеалом «простая жизнь» (желательно на природе), когда человек работает только для того, чтобы удовлетворить основные потребности, а не рвет на себе жилы ради обладания еще одним гаджетом…

Читать еще:  Проповеди ткачева новое читать. Протоиерей Андрей Ткачев: биография, семья

Стоп! Идеал — идеалом, а вопросы остаются. И речь идет о том, что же является «основными потребностями». И если с новым «бентли» тут все понятно, что более приземленные вещи оказываются спорными. Например, в той же «простой жизни» пардон, уборная должна быть или нет? И какая? Понятно, что дачнику и «туалет системы сортир» может оказаться приемлемым, но летом. А зимой, в мороз, в метель…

Поэтому понимание, за какой же границей потребление переходит в разновидность «сверх-» остается весьма условным. Эту границу всегда можно двигать в ту или иную сторону. Так, для некоторых сельских пенсионеров сверхпотреблением является тот же водопровод—они до сих пор носят воду «с колонки» или вообще, из реки, так как считают абсурдным платить деньги за проведение водопровода домой (а деньги имеют, держат «на книжке»). Впрочем, это сейчас уходящий тип, еще лет десять назад подобных было больше. Но вот люди, не использующие стиральные машины-автоматы встречаются до сих пор…

С другой стороны, тот же представитель «офисного планктона» зачастую наличие планшета или телефона новейшей марки, меняемой каждый год, не считает за сверхпотребление. Он вполне может обличать «тупых потребителей», смеяться над толпой на распродажах и вообще, иметь антикапиталистические взгляды. Айфон –это же просто телефон—будет утверждать этот менеджер среднего звена. Удобный, надежный. Почему наличие хорошей вещи следует считать «потреблятством»?

Таким образом, критика сверхпотребления является столь же неопределенной, сколь и распространенной. Но эффект от этой критики является далеко не однозначным. Например, сверхпотребление становится базовым признаком капитализма, и общества, не имеющие его могут казаться некапиталистическими или антикапиталистическими. Например, еще недавно была популярна идея теократии, как спасения от капиталистического ада. Еще сейчас многие связывают ограничения потребления, декларируемые многими религиями с «выздоровлением общества», устранением его основных противоречий. Даже критика той же РПЦ идет во многом от того сверхпотребления, которое ведут высшие церковные иерархи. Типа, у наличие у Патриарха часов «брегет» или дорогих автомобилей является основной проблемой клерикализации общества. Не было бы часов и катайся Патриарх на «Ладе-Калине»—все было бы прекрасно…

Еще менее очевидный результат критика сверхпотребления дает в самом левом движении, в левой антикапиталистической мысли. Все более усиливающаяся критика этого процесса дает как идеал вариант общества «недопотребления», наподобие мифического маонисткого Китая, где все одеты в одинаковые ватники и живут в казармах. Какое отношение это имеет к критике капитализма, сложно сказать. 90% времени капитализм представлял собой именно этот вариант, да и представляет для огромной массы стран теперь.

И главное. Не является ли проблема критики сверхпотребления тем, что само это сверхпотребление вторичным результатом неких внутренних процессов капиталистического общества? Почему бы и нет. Реально Маркс дал этому определение еще в XIX веке. В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» он писал:

«Во-первых, в том, что труд является для рабочего чем-то внешним, не принадлежащим к его сущности; в том, что он в своем труде не утверждает себя, а отрицает, чувствует себя не счастливым, а несчастным, не развивает свободно свою физическую и духовную энергию, а изнуряет свою физическую природу и разрушает свои духовные силы. Поэтому рабочий только вне труда чувствует себя самим собой, а в процессе труда он чувствует себя оторванным от самого себя. У себя он тогда, когда он не работает; а когда он работает, он уже не у себя. В силу этого труд его не добровольный, а вынужденный; это – принудительный труд. Это не удовлетворение потребности в труде, а только средство для удовлетворения всяких других потребностей, но не потребности в труде. Отчужденность труда ясно сказывается в том, что, как только прекращается физическое или иное принуждение к труду, от труда бегут, как от чумы. Внешний труд, труд, в процессе которого человек себя отчуждает, есть принесение себя в жертву, самоистязание. И, наконец, внешний характер труда проявляется для рабочего в том, что этот труд принадлежит не ему, а другому, и сам он в процессе труда принадлежит не себе, а другому. Подобно тому как в религии самодеятельность человеческой фантазии, человеческого мозга и человеческого сердца воздействует на индивидуума независимо от него самого, т.е. в качестве какой-то чужой деятельности, божественной или дьявольской, так и деятельность рабочего не есть его самодеятельность. Она принадлежит другому, она есть утрата рабочим самого себя.

В результате получается такое положение, что человек (рабочий) чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций – при еде, питье, в половом акте, в лучшем случае еще расположась у себя в жилище, украшая себя и т.д., – а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным. То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному?

Правда, еда, питье, половой акт и т.д. тоже суть подлинно человеческие функции. Но в абстракции, отрывающей их от круга прочей человеческой деятельности и превращающей их в последние и единственные конечные цели, они носят животный характер.»

Вот вам и основа сверхпотребления. Если труд отчуждается, то единственно доступными человеческими функциями оказываются связанные с потреблением. С ростом отчуждения растет и потребление, как попытка уравновесить расчеловечивание в трудовой деятельности тем, чем остается. Проблема оказалась обратной той, на которую указывали критики. Бороться со сверхпотреблением означает бороться с попытками человека обойти извне систему отчуждения, усиливая те функции, что не ей. То, что эти попытки оказываются бессмысленными, потому что пытаясь вырваться за пределы замкнутого круга, человек все равно оказывается в нем, не означает того, что исключение вообще этого круга из рассмотрения является верным.

Основная этическая проблема капитализма – не «потреблятство»! Основная этическая проблема капитализма – это отчуждение. Это именно то, что миллионы лишаются своей воли, отдают её в руки некоторых избранных. Миллионы и миллиарды денежных средств – это миллионы и миллиарды человеко-часов, миллионы и миллиарды отобранных воль.

Именно поэтому коммунизм, как решение проблем современного общества представляет собой именно снятие отчуждения. Возвращение человеку его свободной воли, превращение его из «винтика» капиталистического производства в истинного хозяина своей жизни. По сравнению с этой истинной свободной кажутся жалкими либеральные права. Либеральная свобода представляет собой лишь небольшое подмножество свободы коммунистической, а сами либералы лишь жалкими имитаторами, которые пытаются своими действиями лишь изобразить подобие свободы, не давая ничего реального.

Источники:

http://studopedia.su/18_178962_kritika-kapitalizma.html
http://eot-tomsk.livejournal.com/3863.html
http://anlazz.livejournal.com/1732.html

Ссылка на основную публикацию
Статьи на тему:

Adblock
detector